?

Log in

Все люди рождаются одинаковыми. Маленькие, голые, беззубые, мокрые от околоплодных вод и крови. Абсолютно беспомощные они спят или сосут материнскую грудь, их мозг девственно чист, они любимы своими родителями, и кто из них станет гением, а кто убийцей совершенно не понятно.
Я тоже был таким же. Как и ещё, минимум десяток младенцев, родившихся в роддоме со мной в один день. Это сейчас мне тяжело лежать и ни о чем не думать. Тогда я это умел. В этом возрасте все это умеют.
Я ни о чем не думал и ничего не понимал. Поэтому, то, что произошло после моего рождения, я узнал потом.
Как только я начал осознанно ощущать этот мир, я понял, что не такой, как все. Мой папа понял это сразу. Ему сказали об этом в роддоме.
Он ушел в недельный запой, а потом собрал свои вещи и уехал. Как оказалось, навсегда. Я никогда его не видел. Впрочем, как и он меня. Не могу сказать, что я испытываю печаль по этому поводу. Скорее любопытство. Мне интересно было бы на него взглянуть. Фотографий папы не сохранилось потому что мама их сожгла вместе с какими-то оставленными им рубашками, документами и другой оказавшейся ненужной чепухой.
Меня забрали домой, где я стал жить с мамой и бабушкой. Собственно говоря, это практически все мои знакомые люди. Я знаю ещё бабушкину подругу Надежду, которая иногда заходит в гости, пьет чай, смотрит на меня, качает головой и молчит.
Моя бабушка учитель музыки. Вернее бывший учитель музыки. Поэтому я часто слушаю пластинки, которые она ставит. Собственно, если бы не эти пластинки, я бы сошел с ума. Хотя скорее всего нет, не сошел бы с ума, я бы уже умер. Потому что в моей жизни не было бы больше ничего кроме ложки с кашей, которой меня кормят три раза в день, разжимая зубы специальной штукой, название которой я не знаю. Кроме ванной, где меня моют теплой водой из душа и пеленок. Но про пеленки я вам говорить не буду. Мне уже шестнадцать лет, и мне несколько неудобно об этом говорить.
Я бы наверное умер без музыки. Но бабушка мне ставит пластинки, и я жив. Больше всего я люблю полонез Огинского. Не знаю, как бабушка об этом догадалась, но я его слушаю чаще всего. Может быть потому, что бабушка его тоже очень любит? Не знаю, спросить я не могу. Я могу только слушать музыку и голос бабушки.
Раньше я слышал и маму. Она была хорошая, моя мама. И я ее понимаю. Хотя бабушка с ней не разговаривает. Не знаю, что она взъелась на маму? Она еще молодая женщина, поэтому и вышла замуж за Васина.
Васин это капитан ракетных войск. Они женились в позапрошлом году и уехали на Дальний Восток. А я остался. Это и понятно, им там обустраиваться надо, семью строить. И я бы им очень мешал. Потому что за мной надо постоянно следить, кормить, мыть и менять пеленки. Ах, да, давайте не будем про пеленки, мне правда не очень удобно об этом говорить.
Я остался с бабушкой. И еще с бабушкиными пластинками.
Я знаю слова полонеза Огинского. Бабушка говорит, что они на польском. Я не знаю польского, но слова выучил наизусть.

Pieśń do Ojczyzny zna swój szlak,
wirując w niebie niby ptak...

Я закрываю глаза и представляю себе, что я стою в поле, а надо мной летит маленькая птичка. Она поёт эти непонятные слова, я вдыхаю аромат цветов, и я счастлив. Знаете, что самое невероятное в моей фантазии? Не птичка, поющая на польском, нет. А то, что я стою. Стоять-то я и не умею. Это очень смешная фантазия! Я и вдруг стою!
Ах, да...извините, вы меня, наверное, жалеете? Таких, как я принято жалеть. А вот и зря. Когда мне было лет семь-восемь, я тоже себя жалел. Я ненавидел и маму, и папу за то, что они родили меня таким. Но потом это прошло. Я понял, что ненависть это неправильно. Они ведь не знали, что я буду не такой, как другие дети. А папа... Он просто слабый человек. Такое бывает. Наверное даже слабее меня.
Каждый вечер, бабушка садится у моей кровати и говорит сама с собой. Вряд ли она думает, что я ничего не понимаю из ее слов. Это же не полонез Огинского, где поют на польском языке.

Kościół na górze stoi tam,
biegałem doń w dzieciństwie sam...

Попробуйте понять что-то! Ни слова не разобрать. Это может спеть только маленькая птичка над моей головой.
Бабушка садится на стул, гладит мои волосы и говорит:
-Не знаю я, даже думать боюсь, что с тобой будет. Сколько мне осталось, милый? Пять лет? Десять? Никто не знает. Никто. Пока я рядом, с тобой ничего плохого не случится. А потом... Твоя мама и Васин? Смешно... Была я в этих пансионах для таких, как ты...Всё видела...Как бы я хотела жить вечно, чтоб быть рядом...Чтобы не оставлять тебя.

.... świecił do mnie tam z ambony
i koiły mnie kościelne dzwony.....

Поёт маленькая птичка над моей головой.
Я знаю, чего боится бабушка. Она боится того, что я останусь один. Если честно, то я и сам этого немного боюсь. Если бабушка умрет, то меня заберут туда, где со мной будут чужие люди. Я думал об этом. Я знаю, что каша в ложке там будет не такой вкусной, а пеленки мне будут менять реже...Хотя, я же обещал не говорить про них. Извините, не очень удобно получилось.
Но я к этому готов. Правда, правда. Только если можно, пусть мне там хотя бы иногда ставят музыку. Можно даже только полонез Огинского.

Boże, dodaj nam siły!
Boże, bądź miłościwy!
Boże, broń nas przed wrogiem!

И над моей головой будет лететь и петь маленькая птичка. Этого мне вполне достаточно, чтобы закрывать глаза, чувствовать аромат цветов и стоять! Стоять в поле! Это вам нужно много для счастья, мне достаточно и этого.

Жаль, что никто об этом не прочитает. Жаль, что там, куда меня когда-нибудь увезут никто не будет мне ставить пластинки. Я ведь и писать не умею. И говорить тоже. Ну, и пусть. Маленькая птичка всё равно не оставит меня. Как и полонез Огинского в моей памяти.

УРА!!!

Спасибо всем, друзья, за поздравления с Днем рождения!! Я очень тронут!

К 22 МАЯ. 44-ЛЕТИЕ

Небо голубыми незабудками
Проплывет в безоблачной тиши,
Прожитыми днями и минутками
Пронеслись веселые стрижи.

Незаметным, легким и стремительным
Был их увлекательный полет,
И тяжелым облаком медлительным
Прожит мною сорок третий год.

Где вы, мои девочки и мальчики?
Где ты, безымянная звезда?
Разлетелись прахом одуванчики,
Разлетелись раз и навсегда.

Шортики короткие и платьица,
На висках крупинки от пурги,
Две четверки впереди корячатся,
Как обломки старой кочерги.

След от черно-белой фотографии,
Как протяжный тихий парафраз,
Но мы рано пишем эпитафии,
Нам бы еще столько же хоть раз.

Чтобы вновь пролескам и да горками,
Преодолевать земную круть,
Чтоб двумя кручеными восьмерками
В бесконечность теплую нырнуть.

Будем жить и мерить время сутками,
А пока над пропастью во ржи
Расцветает небо незабудками
И снуют веселые стрижи.
Друзья, я что-то свосем похерил свой ЖЖ. И даже не жалею об этом)

"СМАК"

Был дождь, гремел апрельский гром,
Я резал на салат петрушку:
Так ловко резал тесаком,
Как партизан фашиста тушку!

Как капучийца красный кхмер,
Крошил укроп я с сельдереем,
Или, еще один пример:
Как злой араб крошил еврея..

Да что там, резал я кинзу,
Как два грузина осетина,
Как Сидор сидора козу
Я рвал салат из магазина.

Как майя бы конкистадор,
Или какого-нибудь инку,
Я резал красный помидор
Большим ножом на четвертинки.

Как русских резал бы монгол,
Кромсал я огурец на части,
И в этом чувствовал прикол,
И радость вместе с диким счастьем.

Под сердца развеселый стук,
Как негра резал грубый янки,
Я покрошил зеленый лук,
Добавив кукурузы с банки.

Как описать в своем стихе,
Как выплеснуть истому сердца?
Как резал за свое чучхе
Кореец южного корейца.

В салат я сыпал перец, соль,
Ведь это так необходимо,
Крошил стручковую фасоль,
Как янычары армянина.

Предвидя сетевой скандал,
Пусть тема не свежа, не нова,
Как хорошо, что не сказал
Про украинцев я ни слова.
-И даже не говори мне никаких слов! Я скорее помру прямо сейчас, чем дальше буду слушать от тебя майсы за этот цорес из шапито!
-Ну, мама, если вы не согласитесь на этого бусечку, то прямо сейчас умру я.
-Не говори глупостей, все знают, что у меня сейчас будет инфаркт! Если ты не жалеешь маму и она тебе больше не нужна, как память, то я своими ногами пойду на первомайское кладбище и лягу рядом с твоим дедушкой Зямой, дай ему Бог здоровья, пусть покоится с миром.
В спор, не выдержав накала страстей, вмешалась Зина Хаскина, до этого времени выбиравшей чью сторону занять,а потому молчаливо и сосредоточенно стоявшая в углу кухни и теребившая руками полотенце в синюю клетку:
- Розалия Семеновна, можно подумать эта киса вас объест, у вас же под подушкой бриллианты! Вы боитесь за ваш холодец? Так оно еще до него не достанет.
-Зина Хаскина, если нам будет кого спросить за проблему, так это будете не вы! Замолчите свой рот и смотрите в сторону кастрюли, пока вам есть чем это делать!
-Ой, можно подумать, уж и сказать вам ничего нельзя! Насколько необразованные люди, это же надо! Азо хен вэй, можно подумать у вас диплом Сарбоны!
-Мама, ну давай оставим бусечку! Она не будет тебе какать!- продолжал ныть Лева, младший сын Розалии Семеновны.
-Да? А кому он будет какать? Пусть он ходит какать в апартамент Зины Хаскиной, и я тогда лично буду кормить его слабительным!
-Посмотрите на этих людей! Мало того, что они берут животное, так еще и пытаются им гадить честным людям!-запричитала Зина.
-Мы еще никого никуда не берем! И нам ли учить таких честных людей, что можно подумать, гадить?
-Мама, ну давай возьмем бусечку! Ну, давай возьмем бусечку!
Возле дверного проема с давным давно снятой с петель дверью кухни коммунальной квартиры номер четыре дома по Лесной, сидел маленький, худой и не очень красивый котенок невнятной раскраски и лакал из полиэтиленовой баночной крышки сметану.

К животным Розалия Семеновна относилась осторожно. Когда-то, еще когда был жив муж Вульф, у них два раза появлялась собачка. Но в первый раз, грустный спаниель Нахес, однажды ушел в неизвестном направлении и больше никогда не возвращался, а во второй раз блохастая дворняжка Кука устраивала такой лай и кипиш, что чуть не ушла в неизвестном направлении сама Розалия Семеновна. Спас ситуацию Вася Калюжный, разглядевший в Куке, похожей сразу на таксу, эрдельтерьера, сенбернара и жену доктора Шварца, настоящую легавую.. 
Он выпросил ее взять с собой на утиную охоту. С охоты Вася вернулся один, очень пьяный, а на вопрос где Кука, загадочно молчал и моргал глазами. Кука вернулась сама через неделю. Очень грязная и голодная. Но главное, что до самой своей естественной собачьей смерти она больше никогда так и не залаяла.
Розалия Семеновна с тех пор стала любить исключительно охотничьих собак.
Еще раз, ее старшему сыну Додику подарили черепаху. Черепаха два дня ползла от дверей до кровати, а потом, скрывшись в пыльной тишине подкроватья, исчезла навсегда.
Одним словом, животным Розалия Семеновна не то, чтобы не доверяла, но не испытывала большого трепета.
Точкой на «и» в отношениях Розалия Семеновна-звери, поставил случай, произошедший с Додиком в позапрошлом году.
Сразу за улицей Лесной, стоял банк. А за банком шла проселочная дорога к Солодовскому лесу, где у самой его опушки располагались выселки, так и называемые Солодовки. Там, в Солодовке, находился шестнадцатый вино-водочный, где, в отличие от аналогичных магазинов в центре города, всегда все было в наличии. А еще в Солодовке жил Йося Юдкевич. Так у того Йоси был целый настоящий бык. Зачем он был Йосе никто не знал, но Йося им очень сильно дорожил.
Каждый день он привязывал большого, как африканский слон, и белого, как арктический медведь, быка к колышку на вершине холма, по которому шла та самая проселочная дорога к вино-водочному магазину.
Бык таки был очень страшный. И вы знаете, вполне может быть, что то, что в шестнадцатом вино-водочном всегда все было, заслуга именно Йоси Юдкевича и его быка. А все потому, что некоторые, завидев прямо у обочины такое чудовище,немножко боялись и выбирали трезвость.
Но в тот самый день, Додику с сыном доктора Шварца, Гришей, таки было очень надо.
Дело в том, что доктор Шварц с женой уехали в Пицунду, а в освободившуюся жилплощадь они намеревались пригласить приезжих студенток из текстильного техникума, тех еще шикс. Ну, а не шикс приглашать в жилплощадь смысла не имело никакого. 
Соответственно, нужно было идти в вино-водочный в Солодовках. 
Был июль. Жарко было так, что хотелось снять с себя кожу и простирнуть ее без стирального порошка, желательно в ледяной воде. Солнце безжалостно светило так, что Гриша, сын доктора Шварца шел в одних плавках цвета интенсивного бордо, связав летние штаны и белую рубашку в узел, который нес в руках. Додик тоже снял с себя рубаху, но, оставшись в светлых брюках, выглядел менее радикально.
И вот, когда до вершины холма с пасущимся там белым быком оставалось всего метров сто, Додик, увидав животное и споткнувшись о небольшой булыжник, сказал:
-Ой, Гриша, что-то может не надо? Ты посмотри на этого бугая, он же нас съест вместе с бебехами, и что я потом скажу маме, Гриша?
-Не делай мне голову, Додик! Ты ведешь себя как бедный сапожник перед дверью в сберкассу, вроде уже дошел, а зайти не удобно. И что ты боишься этого быка? Так я тебе скажу одну вещь, Додик. Все эти майсы за их свирепость, всего лишь агрейсер лигн для тех, у кого лох ин дер копф. Я читал, что даже красный цвет они не понимают, как бы испанские пикадоры не дурили всем голову. Вот,смотри! 
После этих слов, Гриша, сын доетора Шварца, поднял с земли какую-то кривую палку, и оглянувшись, чтобы удостовериться, что вокруг никого нет, стянул с себя плавки цвета интенсивный бордо, надел их на ту самую палку, и бесстрашно приблизившись к белому быку Йоси Юдкевича, стал решительно тыкать им его в нос. Животное неожиданно не взбрыкнуло, а продолжало щипать траву, вяло отворачиваясь от настойчиво тыкающихся ему в нос плавок.
-Вот, Додик, ты видишь, Додик?
Додику немного стало не по себе.
-Знаешь что, Гриша- сказал он- Я сейчас очень быстро пойду в сторону шестнадцатого вино-водочного, а ты, Гриша, когда этот слон поест травы и обратит внимания на твои, Гриша, трусики, а у тебя, Гриша, наконец проснется инстинкт любви к жизни и страх за собственное здоровье, и ты начнешь убегать, так у меня будет только одна просьба. Пожалуйста, Гриша, беги не в ту сторону, куда пошел я, а совсем в противоположную. До свидания, Гриша.
С этим словами Додик очень быстро направился вниз по склону холма напрямик к шестнадцатому вино-водочному.
Когда до магазина оставалось всего ничего, Додик почувствовал, что за спиной что-то происходит. Причем то, что происходит, совсем не то, что бы Додику хотелось, чтобы происходило. Одновременно ускорив шаг и оглянувшись назад, Додик увидел следующую картину:
Голый Гриша, сын доктора Шварца, бросив связанную узлом одежду, а также палку с плавками цвета интенсивный бордо, бежал прямо по направлению к Додику. Причем в черных глазах Гриши читался невероятный ужас, а раскрытый рот издавал такой дикий крик, что кровь застыла бы даже у насекомых. Но самое кошмарное было то, что прямо за ним, как бы нехотя, но тем ни менее наращивая темп с каждым шагом, бежал белый бык Йоси Юдкевича.
И тогда Додик побежал.
Надо сказать, что Додик был не слишком физкультурный человек. А проще сказать, совсем не физкультурный, потому что он играл на виолончели и у него было минус три в обоих глазах. Но тут Додик бросил все, забыл все семь нот, и побежал. Он бежал так, как не бежит ни один кенийский негр на Спартакиаде. Он бежал так, как никто и никогда не бежал до него. Да что там, никто и никогда не побежит. Его ноги почти не касались земли, а тело приняло такую обтекаемую форму, что он мог бы самостоятельно вращаться вокруг планеты Сатурн.
Влетев в шестнадцатый вино-водочный, Додик упал прямо к прилавку, где был подхвачен под руки скучающей продавщицей Людой Селивановой и уборщицей бабой Машей.
-Что случилось, сынок?- взволнованно спросила баба Машу белого, как стена, Додика.
-Дайте две бутылки водки, пожалуйста- ответил Додик.
Когда он вышел из магазина, на улице никого не было. Ни быка. Ни Гриши, сына доктора Шварца. Никого.
Осторожно сделав несколько шагов, Додик увидел Йосю Юдкевича, на веревке уводящего своего быка.
-Извините пожалуйста, вы не видели тут мальчика? -крикнул Додик.
Йося Юдкевич, обернулся и ответил вопросом:
-Какого мальчика?
-Ну, не совсем мальчика, конечно. Парня. Примерно моего возраста.
-А что, мне надо было кого-то видеть?- опять ответил вопросом Йося Юдкевич.
-Ну, может и не надо было кого-то видеть, но тут должен был быть еще кто-то, кроме вашего быка.
Молодой человек, вы что, собрались делать мне беременную голову?- в третий раз вопросительно ответил Йося Юдкевич и повернувшись, отправился прочь.
Гриша, сын доктора Шварца, голый и грязный нашелся в кустах шиповника. Пришлось дать ему хотя бы брюки, чтобы добраться до брошенной им в грязи одежды. 
Плавки у Додика, конечно, были не цвета интенсивный бордо, да и вообще были не плавками, а обычными синими семейными трусами, но не оставаться же Грише в шиповнике, тем более до прихода шикс из текстильного техникума оставалось всего ничего.

-Мам, ну давай возьмем бусечку! Ну, мам, ну давай возьмем бусечку!- не унимался Лева.
-Розалия Семеновна, вы либо возьмите кисю, либо замолчите уже своего Леву, а то меня увезут в амбулаторию от его криков- недовольно проворчала Зина Хаскина и стала снимать пенку с бульона специальной ложкой с дырками.
Розалия Семеновна молча встала с табуретки, подошла к дверному проему, где тощий и не очень красивый котенок неопределенной окраски доедал сметану прямо из полиэтиленовой баночной крышки.
Нагнувшись, она подняла его. Котенок взглянул на Розалию Семеновной слегка загноившимися зелеными глазами и облизнул испачканную сметаной мордочку.
-Лева, только если он насикает в мои выходные лодочки, я пришибу и его и тебя, и эту Зину Хаскину с ее бульоном.
Лева счастливо засмеялся и выхватив котенка из рук Розалии Семеновны, убежал в комнату.
Зина Хаскина ничего не ответила, лишь еле заметно улыбнулась, мелко нарезая луковицу для форшмака.

Домовая Ухня

Помните это чувство? Горячий августовский песок попадает в дырочки от сандалий, вы невольно взбрыкиваете ногой, а он вылетает белесыми фонтанчиками из тех же самых дырочек. 
Я иду по дороге, теоретически бывшей когда-то асфальтированной. Но тут полно песка и пучков упрямых подорожников и другой неизвестной мне травки, упрямо пробившей затылком трещины в том, что когда-то называлось асфальтом. И не было бы печали, если бы не уходило лето.
Направо с торца серой пятиэтажки находится «Домовая ухня» Именно «ухня», так как буквы «К» на вывеске я никогда не видел, видимо она отвалилась еще до моего рождения. 
Направо пятиэтажка другая- бородово-серая. Там на пятом этаже живет девочка-лето. Я так часто, не дыша, на цыпочках, входил в последний подъезд этого бордово-серого дома. Я по стенке, как разведчик, стараясь быть незамеченным, поднимался прямо на пятый этаж и смотрел на коричневый дерматин двери, за которым жила эта самая девочка-лето. Дерматин был проклепан серебристыми клепками, а сверху на меня пялились две цифры: бесконечная восьмерка и закольцованный безнадегой ноль.
Здесь, за этой дверью живет лето. И если я сейчас скажу, что у нее были золотые волосы, то я буду иметь в виду именно это, и плевать, что идиома про золото измордована до меня тысячью тысяч графоманов. Мне не до идиом. Это не идиома.
Представить не могу, что она каждый день открывала и закрывала дверь, держась за вот эту ручку. Я дотрагиваюсь до нее и мне кажется, что она теплая. Провожу рукой по дерматину. Он тоже теплый.
Но возня за соседской дверью. Холодной черной дверью с кочергой семерки и запятой девятки над светящимся злым светом глазком, и я стремглав, не разбирая ступенек, ссыпаюсь вниз, на улицу, в август с его песком в дырочках сандалий.
Вот мой дом. Тоже пятиэтажка, силикатный кирпич, зеленые балконы, наш вон тот, на третьем этаже, из которого торчат оленьи рога велосипеда и гордо развивается белым знаменем простыня. Я сдаюсь тебе, август, я проиграл. Девочке- лето я не интересен.
Хотя, если разобраться, мне четырнадцать лет, я могу тридцать раз подтянуться на турнике, я уже однажды целовался с девочкой Светой, которая вообще ни лето, ни зима и даже не осень, она просто девочка Света. Я умею писать стихи, хотя очень этого стесняюсь. Я никому об этом не признаюсь ни за что. И если бы папа не имел привычку заглядывать в мои тетради, то и родители бы об этом не знали. 
Я никому никогда об этом не скажу. Никому и никогда. Я презираю себя за эти дурацкие стихи. Оставшись один дома, я беру в руки шариковую ручку, тетрадку, и , как наркоман, пишу какую-то чушь. Я понимаю, что занимаюсь чем-то постыдным, но остановиться не могу. Если об этом узнают мои друзья, то моя карьера парня с района будет испорчена навечно. И ничего мне не поможет. Как не помогло Вовке из тридцать второго, когда его увидели со скрипичным футляром в руках, все сразу забыли, что кроме него так никто и не решился прыгнуть вниз головой с обрыва на озере, который почему-то называли «солдатский».
Пожалуй, единственно, кому я доверился и рассказал о своей пагубной привычке- это девочке-лето.
Если уж сгорать от стыда, то дотла. 
Да, да, я писал полную чушь.
Осенью, возвращаясь под мелким колючим дождиком из школы, я увидел ее, девочку-лето. Удивительная способность оставаться летом даже осенью. Золото волос ее было не осенним, а наоборот, солнечным, и слепило, в отличии от золота деревьев, которое было матовым и не имело блеска. Она шла и собирала листья. Ну, конечно же кленовые. Они, на мой взгляд, самые красивые. Разноцветные ладошки: от лимонного до красно-бурого, с зелеными и коричневыми прожилками. Она нагибалась за листьями, а я очень завидовал им, зажатым в ее узкой ладони. Это вам не по дверной ручке гладить.
Я, крался за нее, прячась за деревьями, за углами деревяшек частного сектора, через который проходила дорога из школы, я смотрел на нее и какие-то идиотские строчки сами приходили в мое бедную голову:
Все захватил в свои объятья неутомимый листопад.
И на твоем подоле платья листы кленовые лежат.
А она шла вперед, не замечая меня .А потом я остановился и не пошел за нею больше. Я был не в силах смотреть на девочку-лето, не замечающую меня. Это я сейчас понимаю. А тогда я просто остался за углом зеленого домишки с покосившейся липой возле облупленной скамейки. Я прижался спиной к мокрой стене и поднял голову к небу. Дождь выпустил мне в лицо безжалостную очередь мелких разящих наповал капелек.
Как листопад сбивает с толку, меня собой очеровал,
Но одного понять я только не смог- тебя я потерял.
Но не жалея об утрате, у входа в самый главный сад,
Я написал бы плакате: Всем! Осторожно, листопад!
Все, круг замкнулся, стихотворение я сочинил, стало еще больше чего скрывать и еще больше чего стесняться.
Зря я беспокоился. Через четыре года девочка-лето умерла. Просто раз, и, вспыхнув на июньском солнце, сгорела. Если уж сгорать, то дотла.
За это время многое произошло. Много важного, оказавшегося несущественным. Я к тому времени уехал, и хоть это и печально, у меня появилась деочка-весна.
Я, через много лет, шел по той же самой дороге, теоретически, когда-то асфальтированной. Горячий августовский песок не попадал в дырочки моих сандалий, наверное потому, что обут я был в добротные итальянские туфли, а в них нет дырочек. Я видел тот самый зеленый балкон, на нем ничего не было. Ни велосипеда, ни простыни. Он был пуст. Как пусто было мое сердце. 
Признаюсь, я подошел к подъезду, где когда-то жила девочка-лето. Но входить в него не стал. Оттуда, из-за двери веяло таким жаром, что я побоялся там сгореть.
Я нашел могилу девочки-лето. С фотографии на белесом, как августовский песок, граните, она впервые посмотрела на меня. Но мне больше нечего было ей сказать. Даже ни одного стихотворения я не вспомнил. Или просто постеснялся вспомнить. Я положил на гладкий мрамор букет ромашек. Ну, а какие еще цветы дарить девочке-лето?
Помните это чувство? Горячий августовский песок попадает в дырочки от сандалий, вы невольно взбрыкиваете ногой, а он вылетает белесыми фонтанчиками из тех же самых дырочек. И это все, о чем я хотел вам рассказать.
П.С. А «Домовой ухни» там больше нет. На этом месте сейчас рюмочная.

концерт 6 марта

Концерт прошел офигенно! Спасибо всем, кто пришел, был полный аншлаг, биток и некуда яблоку упасть. Следующий состоится 4 апреля.

С Женей Дятловым и Жорой Топчиян

С Сашей Вулых, Ромой Рябцевым (гр."Технология" и Женей Дятловым)

С Женей Дятловым

с Ютой и Ксюшей Карюкиной

С Лидой Раевской
В гостинице «Отель Палац Ривьера»

В саду меж эвкалиптов и олив

Собрались как-то раз функционеры

Из общества «Маккаби» Тель-Авив.



Подали хумус и фалафель в холле,

Один из них рапортовал всем, мол,

Мы многого достигли в баскетболе,

Хотя хромают гребля и футбол.

Но будут скоро титулы, медали,
Мол, трудности бывают иногда.
И все в ответ жевали и кивали,
Тем соглашаясь, что, мол, таки да.

Но в завершенье этой своей речи,
Функционер такое вдруг сказал,
Что был подобен выстрелу картечи
Той речи неожиданный финал.

От слов своих, казалось бы робея,
Волнуясь, на трибуне егозя,
Он выпалил: «Мне кажется хоккея
Не достает в «Маккаби» нам, друзья!»

Недоуменно все вокруг смотрели,
Какой хоккей, когда тут нет зимы?
Ведь речь тут не идет на самом деле
О перспективах северной страны!

В какой-нибудь России и в Канаде,
Все это интересно, таки да,
В Израиле хоккей? Чего вдруг ради,
Вэйз мир, но это просто ерунда.

Поправив под жакетом галстук узкий,
Сказал оратор им примерно так:
«У нас давно здесь столько много русских,
И это безусловно, добрый знак.

Азохен вэй, какие все педанты,
Прошу вас, уловите эту суть:
Уже ль средь тысяч русских эмигрантов
Не наскребем хотя б всего чуть-чуть?

К чему все эти драмы, Боже право?
Я вам клянусь, мне нужен только год,
Израильского спорта чтоб во славу
Шлимазлов этих вывел я на лед.

И председатель общества «Маккаби»
Провел под монологом этим нить:
-Ай, делайте что хочите! Хотя бы
Мне дайте наконец спокойно жить.

И выделил бюджет, а также гранты,
И по стране поехали по всей,
Чтоб через год еврейская команда
Играла бы в отчаянный хоккей.

Когда все было в общем-то готово,
Споткнулись на нюансике одном:
В стране категорически херово
Как с нападеньем, так и с вратарем.

В защите все и вовсе дилетанты,
И на коньках не всяк стоит еврей.
И по квартирам русских эмигрантов
Пошли агенты звать людей в хоккей.

Проктолог бывший Зяма Розенбоим,
Что держит в Хайфе платный туалет,
Кричал в ответ: Идите в жопу, гоим!
Хоккей? Так меньше да, чем больше нет!

И лил напрасно Лева Шварцман слезы,
Кричал, что он обрезанный еврей:
«Не русский я, как белая береза,
Я не умею в этот ваш хоккей!»

У Хаима Борисовича Гута
Кричал хозяин в майке и штанах:
-Я из Одессы, я не из Сургута,
Я не умею с клюшкой на коньках!

О том, что есть такое слово «надо»,
Окончив препирания и спор
Всем объяснили люди из Моссада,
Окончив бесполезный разговор.

Функционер из общества «Маккаби»
Сказал: -Шалом, хоккея мастера!
Так докажите всем, что вы не бабы,
Через неделю первая игра!

Чтоб флаг «Маккаби» гордо в небо взвился
Согласен на победу в овер-тайм.
Я с немцами уже договорился,
Приедет к нам команда «Хоффенхайм».

А в это время старший тренер немцев
Сидел и думал:»Шайзе! Е-мое,
Евреям мы могли бы всыпать перцу,
Но только вряд ли правильно сие.

И нужно быть предельно толерантным
Пред «юдэ» с нашим комплексом вины.
И проиграть им с счетом адекватным,
Короче, нам проблемы не нужны.

И вот в игре настал отсчет минутам,
Свисток к началу тайма громко дан
И Хаима Борисовича Гута
Спиною прислонили к воротам.

А Лева Шварцман прошептал : «Спокойно»
И тут же рухнул задницей на лед,
Случайно выбив шайбу Розенбойму,
А тот пошел немедленно вперед.

Немецкие защитники угрюмо
Стояли тихо, белые, как мел.
И весь остаток тайма Зяма думал,
Что так не далеко до НХЛ.

Три тайма бумерангом пролетели
Под гул трибун вперед ушли, в отрыв,
И гордо на табло «пять-ноль» горели
Победные «Маккаби» Тель-Авив.

Нет ничего опаснее и злее
Об этом и в Канаде знает всяк,
Жестокого еврейского хоккея,
Где каждый Хаим чуточку Третьяк.

И не страшны преграды и претоны,
В саду меж эвкалиптов и олив
Создали детский клуб по биатлону
При обществе «Маккаби» Тель-Авив.
-Мама, оно не хочет! Оно не влезает и не хочет!
Мусечка, вы бы шоколад в мясорубку еще с фольгой засунули! И зачем вам мясорубка, когда есть терка?
Розалия Моисеевна, вы такая умная, что у вас скоро мозг пойдет носом! И что вы все время смотрите в чужие стороны, когда у вас борщ? Варите свой борщ и я вас не спрашиваю.
Муся, Розалия Моисеевна права, шоколад надо поломать на кончики, а потом тереть на терке, зачем тебе мясорубка?
Ну, так я ей и говорю, зачем ей мясорубка, только ваша Муся это не Муся, а какой-то бендюжник, кричит и хамит пожилой женщине.
Розалия Моисеевна, у вас борщ, идите его солить и не думайте, что вы самая умная,а вокруг мебель!
Вот видите, она опять, ваша Муся! Приличные родители, надо же...
Мама я хочу какать!
Левочка, подожди, я тру шоколад, у меня грязные руки.
Мама я хочу какать, я сейчас покакаю прямо на половик!
Муся, идите усадите ребенка в уборную, вы что боитесь измазать шоколадом его дрек? Я только позавчера выбивала половик!
Мама я хочу какать! Мама я хочу какать!
Оу, Муся, иди уже усади Левочку, я потру твой шоколад!
Семен Иммануилович, вы что опять в уборной? Выходите, тут ребенок хочет!
А почему вы думаете, что я не хочу? Я только зашел!
Так вы всегда хочите, а ребенок только иногда. И вы уже со вчерашнего дня там живете и не выключаете за собой свет!
Мама я хочу какать!
Семен Иммануилович, если Левочка покакает на половик, вы сами будете его нести в химчистку, выходите из уборной, я вас умоляю!
Ша! Я уже выхожу! Я так не могу, тут не дают спокойно жить и умереть! Это же не возможно!
Семен Иммануилович, тут после вас мухи летают мертвыми и не жужжат! Что вы такое кушали, Семен Иммануилович?
Муся, когда вы будете ходить в уборную фиалками, я вам сразу сообщу, а пока не делайте мне беременной голову и усадите уже своего Левочку какать!
Муся, тебе тереть весь шоколад или половину?!
ыло обычное утро коммунальной квартиры номер четыре в доме по Зеленой. Муся Шнейдерман и ее мама Хана Абрамовна готовили шоколадный пирог, Розалия Моисеевна варила свой борщ, а Левочка, сын Муси и внук Ханы Абрамовны хотел какать.
менно в это обычное утро коммунальной квартиры номер четыре, сын Розалии Моисеевны, Йося, вошел в парадной майке белого цвета и в синих тапках на ногах на кухню и сказал:
Мама, вы как хотите, но я так больше не могу, мама!
Ай, Йося, не делай мне голову, ты видишь я занята и варю борщ?
Я так больше не могу, мама, и я хочу сказать, что я женюсь.
В смысле ты так больше не могу и хочу сказать, что ты женюсь?
Я, мама, женюсь, я хочу тебе это сказать и так больше не могу.
В смысле, ты женюсь и хочешь мне сказать и так больше не могу?
Мама, прекратите повторять моих слов! Я именно это и хочу вам сказать! Мне двадцать шесть лет и я имею право!
озалия Моисеевна положила ложку на стол, выключила газовую конфорку и тяжело опустилась на табурет.
То есть ты женишься?
Да, мама, я женюсь.
То есть ты вот так вот женишься на женщине?
Да, мама, я решил. Я женюсь на женщине, потому что на мужчине никто не женится.
Это еще как сказать- вклинилась в разговор Муся.
Муся Шнейдерман, если ты не замолчишь свой рот, я сделаю тебе первую группу инвалидности вот этим борщом и мне не будет жалко полкило говядины, которые там плавают!-парировала Розалия Моисеевна- То есть ты, Йося, все решил?
Да, я все решил, мама, и даже не спорьте.
То есть ты все решил, Йося, а мама может уже ничего не решать? И кто эта шикса, что ты на ней решил?
Ну, почему сразу шикса, мама? Она хорошая девушка с работы.
Хорошие девушки не работают на трикотажной фабрике. Там работают шиксы, а хорошие девушки сидят дома и жду пока на них женится хорошие мальчики из приличных семьи
Но мама, она правда очень хорошая, мы ходили с ней в драмтеатр и в горпарк кататься на карусели и кониках! Ее зовут Танюша Гапоненко, она живет в общежитии, она …
Ша! Вы слышали? Гапоненко! Ее зовут Гапоненко из общежития! Мы Фельдман, а она Гапоненко! Конечно, она хорошая, она очень хорошая! Она видит стоит неженатый мальчик из хорошей семьи, воспитанный и одетый в приличную рубашку, так она сразу охмурила и сделал себе личную жизнь
Мама, подожди...
Так мало того, этому шлимазлу больше не нужна мама, которая всю жизнь только и делает, что его любит как свуою жизнь и здоровье, одевает как английского лорда, делает гефелтифиш, который не пробовал сам Леонид Ильич, так зачем ему любить такую маму, когда у него есть Гапоненко, гойка, которая ходит в драмтеатр и катается на кониках!
Мама, ну хватит играть театр, ты же не в кино! Я женюсь и все!
Значит я умру. Иди женись, делай что хочешь, на Гапоненке, на Шмапоненке, хоть на негритоске из колоний,мне все равно,я умру и у тебя не будет никакой мамы и тебе будет хорошо.
Мама!-неожиданно твердо произнес Йося- Я женюсь. Все. До свидания.
а свадьбе Розалия Моисеевна не произнесла ни слова. Когда гости начали расходиться, она молча встала, и поджав губы удалилась в комнату, плотно прикрыв за собой дверь, поэтому так и не увидела, как молодожены уезжали в общежитие, где решили жить после свадьбы.
есколько раз Йося с женой пытались утрясти конфликт, приходили в гости к Розалии Моисеевне, но она только молчала и не притрагивалась к принесенному торту.
ося очень переживал, удивлялся неприступности мамы, а потом, с горечью констатировал факт того, что она сдавать позиций не собирается и визиты прекратил.
Муся, вы бы поговорили с Розалией Моисеевной, это же надо устраивать такую трагедию из Гамлета, Йося так переживает, так переживает, что даже похудел и плохо кушает- говорила Зина Хаскина.
А что я могу сделать? Это же не женщина, а железный Феликс. Можно подумать у нее не один сын, а целая футбольная команда «Динамо»...
Розалией Моисеевной о сыне никто заговаривать не решался, обходя деликатную тему, а сама она при упоминании его имени мрачнела и принималась нарочито громко звенеть тарелками
рошел почти год. Был теплый майский вечер. Возле гаражей играли в домино Зелик Абрамович, Боря Лифшиц и Вася Калюжный. Мальчишки галдели, сидя на пожарной лестнице. Зина Хаскина громко рассказывала что-то по большому секрету жене доктора Шварца Гите Самуиловне, а сам доктор Шварц читал газету на балконе и слушал как дудит репетицию Шуберта на трубе за стеной Сема Зильберман.
о вдруг двор словно накрыло ватой. Звуки стихли. Костяшка домино застыла в воздухе,зажатая в ладони Васи Калюжного, мальчишки , как по команде перестали галдеть и замерли, раскрыв рот, Зина Хаскина споткнулась на полуслове, а доктор Шварц прекратил шелестеть своей газетой. Даже труба Семы Зильберманы что-то невнятно продудела и замолчала.
озалия Моисеевна, вешавшая на веревку пододеяльник, удивленно оглянулась и увидела в арке дома своего сына с женой. В руках Йося держал большой сверток, перевязанный голубой лентой.
од гробовое молчание, переминаясь, Йося нерешительно приблизился к маме:
Вот, мама. Я так больше не могу и хочу сказать. Хоть ты и может этого не хочешь, но это твой внук Миша, который мой сын. Просто Таня говорит, что ты должна на это посмотреть и познакомиться, потому что вы родственники.
озалия Моисеевна молча взяла сверток из рук Йоси и заглянула в него.
Миша?
Миша. Но если ты не хочешь знакомиться, то он не виноват.
озалия Моисеевна плакала.
Мама, прекратите плакать, мама почему вы плачите?
Идите в квартиру, я напеку оладушки, что вы проглотите язык и все зубы....
Мама, оно не хочет! Оно не влезает и не хочет!
Танюша, так порубайте мосол, кто же ложит в мясорубку мясо с мослами,я вас умоляю!
Муся, смотрите в свою сторону, вас забыли спросить!
Так Муся права, Таня, мясо надо порубать- сказала Розалия Моисеевна и сняла с плиты кастрюлю с компотом.
Мама,я хочу какать!
Подожли, Левочка, у меня руки грязные! Это не ребенок, это цорес майне грейсе!
ыло обычное утро коммунальной квартиры номер четыре в доме по Зеленой.

Profile

amorales69
amorales69

Latest Month

March 2016
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow