(no subject)

Наблюдая за перманентным пиздецом, творящимся в прогрессивном мире, я сделал главный, на мой скромный взгляд, вывод: самое главное заблуждение, как раз приводящее к вышеуказанному пиздецу, это идея равенства всех. Равенства безоговорочного и непоколебимого. О нем нам в свое время трахали голову серпом и молотом коммунисты, о нем дже продолжают трахать голову современные псевдо-демократы.

Возьмём для примера ЮАР. Некогда передовое государство, с выдающейся экономикой, где впервые в мире произвели пересадку сердца, превратилась одну из самых криминальных стран, которая просрала всё после того, как белые сдали свои позиции по управлению государствам черным людям.

Для того, чтобы обвинять белых потомков англичан и голландцев в апартеиде, надо для начала знать историю страны, понимая, что все эти «притеснения» негров, о которых нам рассказывали в совке, это больше вынужденная мера самосохранения, нежели сознательная жестокость. Автохронного населения в стране практически нет. Зулусы такие же пришлые, как и белые, а также привезенные сюда когда-то в качестве рабов, поселенцев из Индонезии и Мадагаскара.

Так вот, во время «освоения» территорий скорее белые и другие цветные защищались от громящих все и вся бандерлогов из саванны, нежели наоборот.

Collapse )

(no subject)

В фейсбуке начался поголовный отстрел популярных блогеров. Цензура похлеще НКВД. Думаю, может сюда вернуться?

Маленькая птичка над моей головой

Все люди рождаются одинаковыми. Маленькие, голые, беззубые, мокрые от околоплодных вод и крови. Абсолютно беспомощные они спят или сосут материнскую грудь, их мозг девственно чист, они любимы своими родителями, и кто из них станет гением, а кто убийцей совершенно не понятно.
Я тоже был таким же. Как и ещё, минимум десяток младенцев, родившихся в роддоме со мной в один день. Это сейчас мне тяжело лежать и ни о чем не думать. Тогда я это умел. В этом возрасте все это умеют.
Я ни о чем не думал и ничего не понимал. Поэтому, то, что произошло после моего рождения, я узнал потом.
Как только я начал осознанно ощущать этот мир, я понял, что не такой, как все. Мой папа понял это сразу. Ему сказали об этом в роддоме.
Он ушел в недельный запой, а потом собрал свои вещи и уехал. Как оказалось, навсегда. Я никогда его не видел. Впрочем, как и он меня. Не могу сказать, что я испытываю печаль по этому поводу. Скорее любопытство. Мне интересно было бы на него взглянуть. Фотографий папы не сохранилось потому что мама их сожгла вместе с какими-то оставленными им рубашками, документами и другой оказавшейся ненужной чепухой.
Меня забрали домой, где я стал жить с мамой и бабушкой. Собственно говоря, это практически все мои знакомые люди. Я знаю ещё бабушкину подругу Надежду, которая иногда заходит в гости, пьет чай, смотрит на меня, качает головой и молчит.
Моя бабушка учитель музыки. Вернее бывший учитель музыки. Поэтому я часто слушаю пластинки, которые она ставит. Собственно, если бы не эти пластинки, я бы сошел с ума. Хотя скорее всего нет, не сошел бы с ума, я бы уже умер. Потому что в моей жизни не было бы больше ничего кроме ложки с кашей, которой меня кормят три раза в день, разжимая зубы специальной штукой, название которой я не знаю. Кроме ванной, где меня моют теплой водой из душа и пеленок. Но про пеленки я вам говорить не буду. Мне уже шестнадцать лет, и мне несколько неудобно об этом говорить.
Я бы наверное умер без музыки. Но бабушка мне ставит пластинки, и я жив. Больше всего я люблю полонез Огинского. Не знаю, как бабушка об этом догадалась, но я его слушаю чаще всего. Может быть потому, что бабушка его тоже очень любит? Не знаю, спросить я не могу. Я могу только слушать музыку и голос бабушки.
Раньше я слышал и маму. Она была хорошая, моя мама. И я ее понимаю. Хотя бабушка с ней не разговаривает. Не знаю, что она взъелась на маму? Она еще молодая женщина, поэтому и вышла замуж за Васина.
Васин это капитан ракетных войск. Они женились в позапрошлом году и уехали на Дальний Восток. А я остался. Это и понятно, им там обустраиваться надо, семью строить. И я бы им очень мешал. Потому что за мной надо постоянно следить, кормить, мыть и менять пеленки. Ах, да, давайте не будем про пеленки, мне правда не очень удобно об этом говорить.
Я остался с бабушкой. И еще с бабушкиными пластинками.
Я знаю слова полонеза Огинского. Бабушка говорит, что они на польском. Я не знаю польского, но слова выучил наизусть.

Pieśń do Ojczyzny zna swój szlak,
wirując w niebie niby ptak...

Я закрываю глаза и представляю себе, что я стою в поле, а надо мной летит маленькая птичка. Она поёт эти непонятные слова, я вдыхаю аромат цветов, и я счастлив. Знаете, что самое невероятное в моей фантазии? Не птичка, поющая на польском, нет. А то, что я стою. Стоять-то я и не умею. Это очень смешная фантазия! Я и вдруг стою!
Ах, да...извините, вы меня, наверное, жалеете? Таких, как я принято жалеть. А вот и зря. Когда мне было лет семь-восемь, я тоже себя жалел. Я ненавидел и маму, и папу за то, что они родили меня таким. Но потом это прошло. Я понял, что ненависть это неправильно. Они ведь не знали, что я буду не такой, как другие дети. А папа... Он просто слабый человек. Такое бывает. Наверное даже слабее меня.
Каждый вечер, бабушка садится у моей кровати и говорит сама с собой. Вряд ли она думает, что я ничего не понимаю из ее слов. Это же не полонез Огинского, где поют на польском языке.

Kościół na górze stoi tam,
biegałem doń w dzieciństwie sam...

Попробуйте понять что-то! Ни слова не разобрать. Это может спеть только маленькая птичка над моей головой.
Бабушка садится на стул, гладит мои волосы и говорит:
-Не знаю я, даже думать боюсь, что с тобой будет. Сколько мне осталось, милый? Пять лет? Десять? Никто не знает. Никто. Пока я рядом, с тобой ничего плохого не случится. А потом... Твоя мама и Васин? Смешно... Была я в этих пансионах для таких, как ты...Всё видела...Как бы я хотела жить вечно, чтоб быть рядом...Чтобы не оставлять тебя.

.... świecił do mnie tam z ambony
i koiły mnie kościelne dzwony.....

Поёт маленькая птичка над моей головой.
Я знаю, чего боится бабушка. Она боится того, что я останусь один. Если честно, то я и сам этого немного боюсь. Если бабушка умрет, то меня заберут туда, где со мной будут чужие люди. Я думал об этом. Я знаю, что каша в ложке там будет не такой вкусной, а пеленки мне будут менять реже...Хотя, я же обещал не говорить про них. Извините, не очень удобно получилось.
Но я к этому готов. Правда, правда. Только если можно, пусть мне там хотя бы иногда ставят музыку. Можно даже только полонез Огинского.

Boże, dodaj nam siły!
Boże, bądź miłościwy!
Boże, broń nas przed wrogiem!

И над моей головой будет лететь и петь маленькая птичка. Этого мне вполне достаточно, чтобы закрывать глаза, чувствовать аромат цветов и стоять! Стоять в поле! Это вам нужно много для счастья, мне достаточно и этого.

Жаль, что никто об этом не прочитает. Жаль, что там, куда меня когда-нибудь увезут никто не будет мне ставить пластинки. Я ведь и писать не умею. И говорить тоже. Ну, и пусть. Маленькая птичка всё равно не оставит меня. Как и полонез Огинского в моей памяти.

К 22 МАЯ. 44-ЛЕТИЕ

Небо голубыми незабудками
Проплывет в безоблачной тиши,
Прожитыми днями и минутками
Пронеслись веселые стрижи.

Незаметным, легким и стремительным
Был их увлекательный полет,
И тяжелым облаком медлительным
Прожит мною сорок третий год.

Где вы, мои девочки и мальчики?
Где ты, безымянная звезда?
Разлетелись прахом одуванчики,
Разлетелись раз и навсегда.

Шортики короткие и платьица,
На висках крупинки от пурги,
Две четверки впереди корячатся,
Как обломки старой кочерги.

След от черно-белой фотографии,
Как протяжный тихий парафраз,
Но мы рано пишем эпитафии,
Нам бы еще столько же хоть раз.

Чтобы вновь пролескам и да горками,
Преодолевать земную круть,
Чтоб двумя кручеными восьмерками
В бесконечность теплую нырнуть.

Будем жить и мерить время сутками,
А пока над пропастью во ржи
Расцветает небо незабудками
И снуют веселые стрижи.

"СМАК"

Был дождь, гремел апрельский гром,
Я резал на салат петрушку:
Так ловко резал тесаком,
Как партизан фашиста тушку!

Как капучийца красный кхмер,
Крошил укроп я с сельдереем,
Или, еще один пример:
Как злой араб крошил еврея..

Да что там, резал я кинзу,
Как два грузина осетина,
Как Сидор сидора козу
Я рвал салат из магазина.

Как майя бы конкистадор,
Или какого-нибудь инку,
Я резал красный помидор
Большим ножом на четвертинки.

Как русских резал бы монгол,
Кромсал я огурец на части,
И в этом чувствовал прикол,
И радость вместе с диким счастьем.

Под сердца развеселый стук,
Как негра резал грубый янки,
Я покрошил зеленый лук,
Добавив кукурузы с банки.

Как описать в своем стихе,
Как выплеснуть истому сердца?
Как резал за свое чучхе
Кореец южного корейца.

В салат я сыпал перец, соль,
Ведь это так необходимо,
Крошил стручковую фасоль,
Как янычары армянина.

Предвидя сетевой скандал,
Пусть тема не свежа, не нова,
Как хорошо, что не сказал
Про украинцев я ни слова.

БУСЕЧКА ИЗ КОММУНАЛЬНОЙ КВАРТИРЫ НОМЕР ЧЕТЫРЕ

-И даже не говори мне никаких слов! Я скорее помру прямо сейчас, чем дальше буду слушать от тебя майсы за этот цорес из шапито!
-Ну, мама, если вы не согласитесь на этого бусечку, то прямо сейчас умру я.
-Не говори глупостей, все знают, что у меня сейчас будет инфаркт! Если ты не жалеешь маму и она тебе больше не нужна, как память, то я своими ногами пойду на первомайское кладбище и лягу рядом с твоим дедушкой Зямой, дай ему Бог здоровья, пусть покоится с миром.
В спор, не выдержав накала страстей, вмешалась Зина Хаскина, до этого времени выбиравшей чью сторону занять,а потому молчаливо и сосредоточенно стоявшая в углу кухни и теребившая руками полотенце в синюю клетку:
- Розалия Семеновна, можно подумать эта киса вас объест, у вас же под подушкой бриллианты! Вы боитесь за ваш холодец? Так оно еще до него не достанет.
-Зина Хаскина, если нам будет кого спросить за проблему, так это будете не вы! Замолчите свой рот и смотрите в сторону кастрюли, пока вам есть чем это делать!
-Ой, можно подумать, уж и сказать вам ничего нельзя! Насколько необразованные люди, это же надо! Азо хен вэй, можно подумать у вас диплом Сарбоны!
-Мама, ну давай оставим бусечку! Она не будет тебе какать!- продолжал ныть Лева, младший сын Розалии Семеновны.
-Да? А кому он будет какать? Пусть он ходит какать в апартамент Зины Хаскиной, и я тогда лично буду кормить его слабительным!
-Посмотрите на этих людей! Мало того, что они берут животное, так еще и пытаются им гадить честным людям!-запричитала Зина.
-Мы еще никого никуда не берем! И нам ли учить таких честных людей, что можно подумать, гадить?
-Мама, ну давай возьмем бусечку! Ну, давай возьмем бусечку!
Возле дверного проема с давным давно снятой с петель дверью кухни коммунальной квартиры номер четыре дома по Лесной, сидел маленький, худой и не очень красивый котенок невнятной раскраски и лакал из полиэтиленовой баночной крышки сметану.

К животным Розалия Семеновна относилась осторожно. Когда-то, еще когда был жив муж Вульф, у них два раза появлялась собачка. Но в первый раз, грустный спаниель Нахес, однажды ушел в неизвестном направлении и больше никогда не возвращался, а во второй раз блохастая дворняжка Кука устраивала такой лай и кипиш, что чуть не ушла в неизвестном направлении сама Розалия Семеновна. Спас ситуацию Вася Калюжный, разглядевший в Куке, похожей сразу на таксу, эрдельтерьера, сенбернара и жену доктора Шварца, настоящую легавую.. 
Он выпросил ее взять с собой на утиную охоту. С охоты Вася вернулся один, очень пьяный, а на вопрос где Кука, загадочно молчал и моргал глазами. Кука вернулась сама через неделю. Очень грязная и голодная. Но главное, что до самой своей естественной собачьей смерти она больше никогда так и не залаяла.
Розалия Семеновна с тех пор стала любить исключительно охотничьих собак.
Еще раз, ее старшему сыну Додику подарили черепаху. Черепаха два дня ползла от дверей до кровати, а потом, скрывшись в пыльной тишине подкроватья, исчезла навсегда.
Одним словом, животным Розалия Семеновна не то, чтобы не доверяла, но не испытывала большого трепета.
Точкой на «и» в отношениях Розалия Семеновна-звери, поставил случай, произошедший с Додиком в позапрошлом году.
Сразу за улицей Лесной, стоял банк. А за банком шла проселочная дорога к Солодовскому лесу, где у самой его опушки располагались выселки, так и называемые Солодовки. Там, в Солодовке, находился шестнадцатый вино-водочный, где, в отличие от аналогичных магазинов в центре города, всегда все было в наличии. А еще в Солодовке жил Йося Юдкевич. Так у того Йоси был целый настоящий бык. Зачем он был Йосе никто не знал, но Йося им очень сильно дорожил.
Каждый день он привязывал большого, как африканский слон, и белого, как арктический медведь, быка к колышку на вершине холма, по которому шла та самая проселочная дорога к вино-водочному магазину.
Бык таки был очень страшный. И вы знаете, вполне может быть, что то, что в шестнадцатом вино-водочном всегда все было, заслуга именно Йоси Юдкевича и его быка. А все потому, что некоторые, завидев прямо у обочины такое чудовище,немножко боялись и выбирали трезвость.
Но в тот самый день, Додику с сыном доктора Шварца, Гришей, таки было очень надо.
Дело в том, что доктор Шварц с женой уехали в Пицунду, а в освободившуюся жилплощадь они намеревались пригласить приезжих студенток из текстильного техникума, тех еще шикс. Ну, а не шикс приглашать в жилплощадь смысла не имело никакого. 
Соответственно, нужно было идти в вино-водочный в Солодовках. 
Был июль. Жарко было так, что хотелось снять с себя кожу и простирнуть ее без стирального порошка, желательно в ледяной воде. Солнце безжалостно светило так, что Гриша, сын доктора Шварца шел в одних плавках цвета интенсивного бордо, связав летние штаны и белую рубашку в узел, который нес в руках. Додик тоже снял с себя рубаху, но, оставшись в светлых брюках, выглядел менее радикально.
И вот, когда до вершины холма с пасущимся там белым быком оставалось всего метров сто, Додик, увидав животное и споткнувшись о небольшой булыжник, сказал:
-Ой, Гриша, что-то может не надо? Ты посмотри на этого бугая, он же нас съест вместе с бебехами, и что я потом скажу маме, Гриша?
-Не делай мне голову, Додик! Ты ведешь себя как бедный сапожник перед дверью в сберкассу, вроде уже дошел, а зайти не удобно. И что ты боишься этого быка? Так я тебе скажу одну вещь, Додик. Все эти майсы за их свирепость, всего лишь агрейсер лигн для тех, у кого лох ин дер копф. Я читал, что даже красный цвет они не понимают, как бы испанские пикадоры не дурили всем голову. Вот,смотри! 
После этих слов, Гриша, сын доетора Шварца, поднял с земли какую-то кривую палку, и оглянувшись, чтобы удостовериться, что вокруг никого нет, стянул с себя плавки цвета интенсивный бордо, надел их на ту самую палку, и бесстрашно приблизившись к белому быку Йоси Юдкевича, стал решительно тыкать им его в нос. Животное неожиданно не взбрыкнуло, а продолжало щипать траву, вяло отворачиваясь от настойчиво тыкающихся ему в нос плавок.
-Вот, Додик, ты видишь, Додик?
Додику немного стало не по себе.
-Знаешь что, Гриша- сказал он- Я сейчас очень быстро пойду в сторону шестнадцатого вино-водочного, а ты, Гриша, когда этот слон поест травы и обратит внимания на твои, Гриша, трусики, а у тебя, Гриша, наконец проснется инстинкт любви к жизни и страх за собственное здоровье, и ты начнешь убегать, так у меня будет только одна просьба. Пожалуйста, Гриша, беги не в ту сторону, куда пошел я, а совсем в противоположную. До свидания, Гриша.
С этим словами Додик очень быстро направился вниз по склону холма напрямик к шестнадцатому вино-водочному.
Когда до магазина оставалось всего ничего, Додик почувствовал, что за спиной что-то происходит. Причем то, что происходит, совсем не то, что бы Додику хотелось, чтобы происходило. Одновременно ускорив шаг и оглянувшись назад, Додик увидел следующую картину:
Голый Гриша, сын доктора Шварца, бросив связанную узлом одежду, а также палку с плавками цвета интенсивный бордо, бежал прямо по направлению к Додику. Причем в черных глазах Гриши читался невероятный ужас, а раскрытый рот издавал такой дикий крик, что кровь застыла бы даже у насекомых. Но самое кошмарное было то, что прямо за ним, как бы нехотя, но тем ни менее наращивая темп с каждым шагом, бежал белый бык Йоси Юдкевича.
И тогда Додик побежал.
Надо сказать, что Додик был не слишком физкультурный человек. А проще сказать, совсем не физкультурный, потому что он играл на виолончели и у него было минус три в обоих глазах. Но тут Додик бросил все, забыл все семь нот, и побежал. Он бежал так, как не бежит ни один кенийский негр на Спартакиаде. Он бежал так, как никто и никогда не бежал до него. Да что там, никто и никогда не побежит. Его ноги почти не касались земли, а тело приняло такую обтекаемую форму, что он мог бы самостоятельно вращаться вокруг планеты Сатурн.
Влетев в шестнадцатый вино-водочный, Додик упал прямо к прилавку, где был подхвачен под руки скучающей продавщицей Людой Селивановой и уборщицей бабой Машей.
-Что случилось, сынок?- взволнованно спросила баба Машу белого, как стена, Додика.
-Дайте две бутылки водки, пожалуйста- ответил Додик.
Когда он вышел из магазина, на улице никого не было. Ни быка. Ни Гриши, сына доктора Шварца. Никого.
Осторожно сделав несколько шагов, Додик увидел Йосю Юдкевича, на веревке уводящего своего быка.
-Извините пожалуйста, вы не видели тут мальчика? -крикнул Додик.
Йося Юдкевич, обернулся и ответил вопросом:
-Какого мальчика?
-Ну, не совсем мальчика, конечно. Парня. Примерно моего возраста.
-А что, мне надо было кого-то видеть?- опять ответил вопросом Йося Юдкевич.
-Ну, может и не надо было кого-то видеть, но тут должен был быть еще кто-то, кроме вашего быка.
Молодой человек, вы что, собрались делать мне беременную голову?- в третий раз вопросительно ответил Йося Юдкевич и повернувшись, отправился прочь.
Гриша, сын доктора Шварца, голый и грязный нашелся в кустах шиповника. Пришлось дать ему хотя бы брюки, чтобы добраться до брошенной им в грязи одежды. 
Плавки у Додика, конечно, были не цвета интенсивный бордо, да и вообще были не плавками, а обычными синими семейными трусами, но не оставаться же Грише в шиповнике, тем более до прихода шикс из текстильного техникума оставалось всего ничего.

-Мам, ну давай возьмем бусечку! Ну, мам, ну давай возьмем бусечку!- не унимался Лева.
-Розалия Семеновна, вы либо возьмите кисю, либо замолчите уже своего Леву, а то меня увезут в амбулаторию от его криков- недовольно проворчала Зина Хаскина и стала снимать пенку с бульона специальной ложкой с дырками.
Розалия Семеновна молча встала с табуретки, подошла к дверному проему, где тощий и не очень красивый котенок неопределенной окраски доедал сметану прямо из полиэтиленовой баночной крышки.
Нагнувшись, она подняла его. Котенок взглянул на Розалию Семеновной слегка загноившимися зелеными глазами и облизнул испачканную сметаной мордочку.
-Лева, только если он насикает в мои выходные лодочки, я пришибу и его и тебя, и эту Зину Хаскину с ее бульоном.
Лева счастливо засмеялся и выхватив котенка из рук Розалии Семеновны, убежал в комнату.
Зина Хаскина ничего не ответила, лишь еле заметно улыбнулась, мелко нарезая луковицу для форшмака.

Домовая Ухня

Помните это чувство? Горячий августовский песок попадает в дырочки от сандалий, вы невольно взбрыкиваете ногой, а он вылетает белесыми фонтанчиками из тех же самых дырочек. 
Я иду по дороге, теоретически бывшей когда-то асфальтированной. Но тут полно песка и пучков упрямых подорожников и другой неизвестной мне травки, упрямо пробившей затылком трещины в том, что когда-то называлось асфальтом. И не было бы печали, если бы не уходило лето.
Направо с торца серой пятиэтажки находится «Домовая ухня» Именно «ухня», так как буквы «К» на вывеске я никогда не видел, видимо она отвалилась еще до моего рождения. 
Направо пятиэтажка другая- бородово-серая. Там на пятом этаже живет девочка-лето. Я так часто, не дыша, на цыпочках, входил в последний подъезд этого бордово-серого дома. Я по стенке, как разведчик, стараясь быть незамеченным, поднимался прямо на пятый этаж и смотрел на коричневый дерматин двери, за которым жила эта самая девочка-лето. Дерматин был проклепан серебристыми клепками, а сверху на меня пялились две цифры: бесконечная восьмерка и закольцованный безнадегой ноль.
Здесь, за этой дверью живет лето. И если я сейчас скажу, что у нее были золотые волосы, то я буду иметь в виду именно это, и плевать, что идиома про золото измордована до меня тысячью тысяч графоманов. Мне не до идиом. Это не идиома.
Представить не могу, что она каждый день открывала и закрывала дверь, держась за вот эту ручку. Я дотрагиваюсь до нее и мне кажется, что она теплая. Провожу рукой по дерматину. Он тоже теплый.
Но возня за соседской дверью. Холодной черной дверью с кочергой семерки и запятой девятки над светящимся злым светом глазком, и я стремглав, не разбирая ступенек, ссыпаюсь вниз, на улицу, в август с его песком в дырочках сандалий.
Вот мой дом. Тоже пятиэтажка, силикатный кирпич, зеленые балконы, наш вон тот, на третьем этаже, из которого торчат оленьи рога велосипеда и гордо развивается белым знаменем простыня. Я сдаюсь тебе, август, я проиграл. Девочке- лето я не интересен.
Хотя, если разобраться, мне четырнадцать лет, я могу тридцать раз подтянуться на турнике, я уже однажды целовался с девочкой Светой, которая вообще ни лето, ни зима и даже не осень, она просто девочка Света. Я умею писать стихи, хотя очень этого стесняюсь. Я никому об этом не признаюсь ни за что. И если бы папа не имел привычку заглядывать в мои тетради, то и родители бы об этом не знали. 
Я никому никогда об этом не скажу. Никому и никогда. Я презираю себя за эти дурацкие стихи. Оставшись один дома, я беру в руки шариковую ручку, тетрадку, и , как наркоман, пишу какую-то чушь. Я понимаю, что занимаюсь чем-то постыдным, но остановиться не могу. Если об этом узнают мои друзья, то моя карьера парня с района будет испорчена навечно. И ничего мне не поможет. Как не помогло Вовке из тридцать второго, когда его увидели со скрипичным футляром в руках, все сразу забыли, что кроме него так никто и не решился прыгнуть вниз головой с обрыва на озере, который почему-то называли «солдатский».
Пожалуй, единственно, кому я доверился и рассказал о своей пагубной привычке- это девочке-лето.
Если уж сгорать от стыда, то дотла. 
Да, да, я писал полную чушь.
Осенью, возвращаясь под мелким колючим дождиком из школы, я увидел ее, девочку-лето. Удивительная способность оставаться летом даже осенью. Золото волос ее было не осенним, а наоборот, солнечным, и слепило, в отличии от золота деревьев, которое было матовым и не имело блеска. Она шла и собирала листья. Ну, конечно же кленовые. Они, на мой взгляд, самые красивые. Разноцветные ладошки: от лимонного до красно-бурого, с зелеными и коричневыми прожилками. Она нагибалась за листьями, а я очень завидовал им, зажатым в ее узкой ладони. Это вам не по дверной ручке гладить.
Я, крался за нее, прячась за деревьями, за углами деревяшек частного сектора, через который проходила дорога из школы, я смотрел на нее и какие-то идиотские строчки сами приходили в мое бедную голову:
Все захватил в свои объятья неутомимый листопад.
И на твоем подоле платья листы кленовые лежат.
А она шла вперед, не замечая меня .А потом я остановился и не пошел за нею больше. Я был не в силах смотреть на девочку-лето, не замечающую меня. Это я сейчас понимаю. А тогда я просто остался за углом зеленого домишки с покосившейся липой возле облупленной скамейки. Я прижался спиной к мокрой стене и поднял голову к небу. Дождь выпустил мне в лицо безжалостную очередь мелких разящих наповал капелек.
Как листопад сбивает с толку, меня собой очеровал,
Но одного понять я только не смог- тебя я потерял.
Но не жалея об утрате, у входа в самый главный сад,
Я написал бы плакате: Всем! Осторожно, листопад!
Все, круг замкнулся, стихотворение я сочинил, стало еще больше чего скрывать и еще больше чего стесняться.
Зря я беспокоился. Через четыре года девочка-лето умерла. Просто раз, и, вспыхнув на июньском солнце, сгорела. Если уж сгорать, то дотла.
За это время многое произошло. Много важного, оказавшегося несущественным. Я к тому времени уехал, и хоть это и печально, у меня появилась деочка-весна.
Я, через много лет, шел по той же самой дороге, теоретически, когда-то асфальтированной. Горячий августовский песок не попадал в дырочки моих сандалий, наверное потому, что обут я был в добротные итальянские туфли, а в них нет дырочек. Я видел тот самый зеленый балкон, на нем ничего не было. Ни велосипеда, ни простыни. Он был пуст. Как пусто было мое сердце. 
Признаюсь, я подошел к подъезду, где когда-то жила девочка-лето. Но входить в него не стал. Оттуда, из-за двери веяло таким жаром, что я побоялся там сгореть.
Я нашел могилу девочки-лето. С фотографии на белесом, как августовский песок, граните, она впервые посмотрела на меня. Но мне больше нечего было ей сказать. Даже ни одного стихотворения я не вспомнил. Или просто постеснялся вспомнить. Я положил на гладкий мрамор букет ромашек. Ну, а какие еще цветы дарить девочке-лето?
Помните это чувство? Горячий августовский песок попадает в дырочки от сандалий, вы невольно взбрыкиваете ногой, а он вылетает белесыми фонтанчиками из тех же самых дырочек. И это все, о чем я хотел вам рассказать.
П.С. А «Домовой ухни» там больше нет. На этом месте сейчас рюмочная.

концерт 6 марта

Концерт прошел офигенно! Спасибо всем, кто пришел, был полный аншлаг, биток и некуда яблоку упасть. Следующий состоится 4 апреля.

С Женей Дятловым и Жорой Топчиян

С Сашей Вулых, Ромой Рябцевым (гр."Технология" и Женей Дятловым)

С Женей Дятловым

с Ютой и Ксюшей Карюкиной

С Лидой Раевской